Базаров юрий егорович - (1929-2001 гг.) родился в г. Подольске Московской области. Поэт, мыслитель и философ, с глубоким внутренним осмыслением жизни, исполнитель и оранжировщик произведений Глинки, Чайковского... для 7-ти струнной гитары. Работал сторожем на спасательной станции. Умер в нищете. Кремирован. Известен среди творческой элиты 50 Лашин, Медеведев... Последний особенно запомнился тем, что во время грозы поднялся с этюдником на крышу дома культуры, запечатлеть царство стихии. Скончался от прямого попадания молнии...
Однажды среди альбомов по искусству продавалась замечательная репродукция картины Гейнсборо “Герцогиня де Бофор”. Это было событие в культурной жизни и изобразительного искусства. Больше такого подарка не повторится, ибо печатники скорее предпочтут Гогена и Матиаса, чем Гойю и Гейнсборо. Осуждать злокозненность прославления герцогини было бы излишне, но о качестве репродукции нельзя умолчать. Репродукция была факсимильная и большинство ротозеев не могло отличить ее от холста. Только подойдя ближе, убеждались в ее печатной фактуре.
В добротной стариной раме, под стеклом она пленяла взоры изяществом колорита и являлась частичкой той подлинной эпохи, перенесенной в современную квартиру. Появление такой репродукции нельзя объяснить ни под каким углом оправдания в этот развращенный век. Когда неверующие требуют показать чудо, то это, пожалуй, и есть форменное чудо, как, скажем, - существование Базарова.
Грация жеманной позы гордой аристократки и динамика композиции построены на перекличке легкого наклона головы с уравновешивающей рукой, которой портретируемая придерживает голубую шелковую накидку, приоткрывающую грудь. Кисть руки с расставленным веером пальцами оканчивается жеманно оттопыренным мизинцем в форме полумесяца. Являясь одновременно блестящей находкой в рисунке, капризом скольжения виртуозной кисти, этот палец вызывает легкое недоумение, как мимолетное облачко, закрывшее солнце...
Базаров, приходя в гости, жадно задерживался возле портрета, пристально всматривался в него, надевал очки, подходил ближе и не говорил ни слова. Видно было, что картина чем-то тревожит его. Уж не генеалогические ли нити притягивали к себе? Ему объяснили, что это знаменитая отравительница: на счету этой невинной овечки не одна жертва. Что же касается живописных достоинств шедевра, то об этом говорить ему было бесполезно. Картин на стене он терпеть не мог, ставя в пример аскетизм Шуберта, в келье которого кроме распятия и монастырского ложа ничего не было лишнего. Он не знал ни одного художника, полностью отрицал европейскую культуру и с самоуверенностью невежды воротил нос, когда ему говорили о греко-римской эпохе. Ни ренессанса, ни классицизма, ни романтизма он не признавал, а только лишь поверхностно плавал по Третьяковской галерее, потому что в киосках продавались открытки по две копейки, да отрывные календари, из которых он выдирал листки с портретами композиторов.
Временами проявляя скромность, совсем не присущую этому демону, он не считал себя гитаристом и ссылался на неполноценный палец, который у него не гнулся. Это было целой катастрофой его жизни. Не взирая на приближение грозы, он полез на крышу, и когда ударил гром, сорвался с нее и повис на карнизе, ухватившись за край пальцами. Проявив мужество и терпение, присущее одному Прометею, он долго висел, пока его не сняли, но мизинец был изуродован: его свело, палец закостенел в полусогнутом положении, как будто по нему проехал вагонетка. После этого он стал называть себя “Бетховеном в миниатюре”. Временами пьяный калека срывался, клал его на край стола, как на плаху, и удараял по нему кулаком, чтобы выпрямить...
Снедаемый ненасытной жадностью к вину, он тяготился ненужностью общения, и как только запас на столе истощался, начинал помышлять о бегстве. Чувствуя себя лишним, стремительно вскакивал со стула и уходил, не попрощавшись, будто его обидели. Его пытались удерживать, окликали на лестнице, требовали, чтобы он объяснился, а он даже не оборачивался, устремляясь в неизвестность, сулящую ему возможность еще нажраться где-нибудь. Нисколько не чувствуя себя свиньей, он отделывался знаменитой фразой: “Вы все ногтя моего не стоите, я – Базаров!”
В одну из попоек, когда все уже было выпито, Базаров попробовал встать со стула, и, падая, чуть не опрокинул стул. Прибавив шагу, он направился не к выходу, как обычно, а к отравительнице, красующейся на стене. Выпито было много, он совсем очумел. Грешным делом испугались, что сейчас раздастся звон стекла, как это произошло с картиной Репина, на которой Иоанн Грозный убил сына. Наконец-то отравительница поплатится за свои невинные жертвы! Бледный, как утро, серый, как пепел, злющий, как василиск, поддерживая одной рукой брюки, поспешно подбежал к картине, словно хотел ее осалить, ткнул пальцем в полумесяц и признался, испытывая непреодолимую трудность откровения, на которую может отважиться только пьяный:
- Палец, как у меня!
Леня Жуков.